Воспоминания протоиерея Сергия Елисеева, настоятеля Петропавловской церкви г. Кукмор
Осенью 1989 года я учился на третьем курсе Казанского Художественного училища. В то время я часто бродил по старым улицам Казани с этюдником на плече, отыскивая мотивы для этюдов, набросков и учебных композиций.
Из публикаций «Вечерней Казани», из разговоров преподавателей и однокурсников я уже знал о недавнем возвращении Петропавловского собора Церкви. Рассказывали о том, что в соборе возобновились богослужения, что там находится необычайной красоты иконостас, который теперь реставрируют.
В один из октябрьских дней мы с другом решили все это увидеть своими глазами. Мы надеялись, что архитектурный комплекс собора даст нам материал для наших художественных опытов, что нам удастся найти здесь свежие сюжеты для новых работ. Но привлекало нас, конечно, не только это.
В стране тогда действительно веяло ветром перемен — и нас, семнадцатилетних, эти перемены не тревожили и не пугали, а вдохновляли и обнадеживали. Мы выросли в атеистическом государстве и знали Петропавловский собор исключительно лишь как казанский планетарий — тем интереснее нам было взглянуть на то, как планетарий вновь превращается в храм.
И вот мы поднимаемся по каменным ступеням соборной лестницы, все выше и выше. Тогда я уже заметил, что величавая громада собора совсем не подавляет — наоборот, успокаивает: в ее тени отчего-то становится ясно, радостно и легко. С верхней площадки нам открывается грандиозная панорама Казани — и от этого невероятного простора, от этих серебристых осенних далей замирает сердце.
Мало-помалу освоившись снаружи, набравшись смелости, мы открываем тяжелую дверь верхнего храма и входим внутрь.
Там царит полумрак. Тихо горят свечи, теплятся лампады. Строительные леса вслед за иконостасом уносятся куда-то ввысь, в подкупольное пространство.
И чугунные плиты пола, и рубиновые звездочки лампад, и благородный, неяркий блеск старинной позолоты — все вызывало в нас благоговение, все пробуждало малознакомое, но ясное чувство священного.
Но больше всего меня тогда поразили синие стекла в окнах собора. Синие квадратики в рамах образовывали вписанный в оконный проем синий крест, и это синее пламя, крестообразно разрезающее темноту, несущее и тайну, и свет, и покой, меня совершенно заворожило.
Как мы и ожидали, собор дал нам много интересного натурного материала, и мы стали приходить сюда еще и еще, снова и снова.
Располагаясь с этюдниками на площадке у верхнего храма, поеживаясь на холодном ветру, мы рисовали купола, колокольню, придел «Живоносного Источника», крыши и трубы близлежащих домов, фигурки служителей храма и реставраторов, снующих внизу. В темном углу собора, стараясь никому не мешать, делали зарисовки интерьера карандашом, углем и пастелью. Мы любовались контрастом строгой геометрии лесов и барочной пышности лепнины и резного декора, ритмом динамичных фигур реставраторов, работающих высоко под куполом, и степенной невозмутимостью бабушек, ухаживающих за подсвечниками — и пытались отразить эти контрасты и эту ритмику в наших графических листах.
Однако главным для нас было уже нечто иное. У нас появилось чувство, что в самом центре жесткого, серого и холодного города мы вдруг отыскали тихий заповедный уголок, волшебный портал в совершенно другой мир — чистый, добрый и более подлинный, чем все то, что мы знали раньше.
Иногда мы рисовали в соборе до вечера, и тогда нас — с папками и угольками в руках — застигала вечерняя служба. На клиросе пели тихо и грустно, мимо с кадилом проходил диакон, мы забывали о набросках и просто стояли, растворяясь в золотом сумраке и глядя, как мерцают огоньки свечей.
Ни я, ни мой друг не были на тот момент крещены. В головах у нас творился юношеский сумбур, мы плохо понимали, чего мы хотим и что нам делать с этой жизнью — но кадило звенело, стихиры звучали, бабушки поправляли горящие свечи, реставраторы возвращали Богу красоту, созданную когда-то давно другими людьми, а в оконном проеме парило синее пламя креста — и нам среди всего этого было хорошо и спокойно. Может быть, впервые по-настоящему спокойно и хорошо.
С тех пор Петропавловский собор стал моим храмом на долгие годы, и в некотором смысле он останется им навсегда. Именно здесь я впоследствии крестился, здесь же крестилась моя жена, здесь мы с ней венчались, здесь встретили первую нашу Пасху. Здесь, в лавке собора, я купил когда-то главные книги своей жизни — первую Библию, первый молитвослов, шеститомник Добротолюбия и «Мою жизнь во Христе». Здесь я познакомился с важными в моей судьбе людьми. Здесь был рукоположен во диакона. И здесь же — во пресвитера, чтобы из Петропавловского собора отправиться на служение в Петропавловский молитвенный дом, строить Петропавловский храм и организовывать жизнь Петропавловского прихода, чем по благоволению Божию занимаюсь даже до сего дня.
И я понимаю, что вся эта история длиною в целую жизнь началась именно осенью 1989 года — когда с этюдником на плече я впервые поднялся по каменной лестнице Петропавловского собора, впервые шагнул в тихий полумрак верхнего храма и впервые увидел в окнах собора то самое синее пламя креста.
